К вопросу о предмете судебной деятельности в гражданском судопроизводстве в современных условиях (размышления по поводу одного решения Европейского Суда по правам человека)

18 марта 2007
Михаил Зиновьевич Шварц, к.ю.н.,   
управляющий партнер АБ Шварц и партнеры,
доцент кафедры гражданского процесса юридического факультета
Санкт-Петербургского государственного университета    

Провозглашенное Конституцией РФ прямое и непосредственное действие прав и свобод человека и гражданина (ст.18) поставило перед наукой и практикой ряд принципиально новых вопросов, связанных с совершенствованием механизмов судебной защиты. О реальности существования и действия прав и свобод  человека и гражданина можно будет говорить только тогда, когда  каждый гражданин получит возможность защиты этих прав и свобод в любом суде первого звена, а не только в Конституционном Суде РФ или Европейском Суде по правам человека.  Не вызывает сомнений, что перечисленные судебные органы непосредственным предметом судебной деятельности имеют именно права и свободы человека и гражданина (а не субъективные права, существование которых эти суды не устанавливают [1]). Но если защита прав человека требует обращения только в эти судебные инстанции, а «рядовые» суды не имеют возможности непосредственно защитить указанные права и свободы, то становится очевидной если не  декларативность провозглашения непосредственного действия прав и свобод, то, во всяком случае,  затруднительность реализации на практике их обеспечения правосудием. Однако ст.18 Конституции РФ не оставляет сомнений в том, что действие прав и свобод человека и гражданина  обеспечивается не только конституционным правосудием, но любым правосудием, которое осуществляют суды всех уровней в судебной системе России. Соответственно, предметом судебной защиты, а, следовательно, и предметом судебной деятельности в любом суде сегодня становятся не только субъективные права и законные интересы, но  права и свободы человека и гражданина. 
 
Вопросы правовой природы и содержания указанных категорий, их взаимодействия и взаимного влияния сегодня оказываются в фокусе правовых исследований. Рамки настоящей публикации не позволяют детально проанализировать понятие прав и свобод человека и гражданина, теория которых активно развивается в настоящее время в странах Европы, но необходимо сразу отметить, что если понятия «субъективное право» и «законный интерес» глубоко разработаны как в общей теории права, так и в отраслевых науках, то относительно понятия «права и свободы человека» этого сказать нельзя. Выдающиеся представители советской науки гражданского процесса [2], разрабатывая категорию “предмет судебной деятельности”, исходили из того, что предметом судебной деятельности (предметом гражданского процессуального правоотношения) является то, на что направлено поведение суда при осуществлении правосудия по гражданским делам[3], а именно определенные общественные отношения. Уважаемые ученые, не соглашаясь друг с другом в отношении того, какие же именно общественные отношения могут составлять предмет судебной деятельности – сами спорные материально-правовые отношения или же предполагаемые материально-правовые отношения охранительного характера[4], сходились во мнении, что указанные отношения объективируются в исковом производстве в предусмотренной законом форме гражданского дела или дела по спору о праве. В этом контексте и в свете общетеоретических подходов к понятию правоотношения под предметом судебной деятельности понимали субъективное право,  а в делах особого производства – законные интересы. Между тем признание прав и свобод человека и гражданина предметом судебной деятельности заставляет по-новому взглянуть на существующий процессуальный механизм, который призван стать и механизмом защиты прав и свобод человека и гражданина, а не только субъективных прав и законных интересов. 
 
Основные доктринальные представления о сущности искового производства, производства по делам, возникающим из административных правоотношений, и особом производстве сформировались тогда, когда о правах и свободах человека  в их современном понимании не было и речи. ГПК и АПК 2002 года в основном восприняли те законодательные конструкции этих производств, которые были закреплены в ГПК 1964 года. Но «расширение» предмета судебной деятельности за счет прав и свобод человека высвечивает недостатки традиционных видов производства, их неадекватность потребностям обеспечения реальной защиты прав и свобод, предусмотренных ст.18 Конституции.
 
Верховный Суд РФ уже неоднократно указывал судам на необходимость практического обеспечения защиты прав и свобод человека в процессе ежедневного отправления правосудия. Так, в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ №23 от 19.12.2003 «О судебном решении» подчеркнуто, что «суду также следует учитывать:…в) постановления Европейского Суда по правам человека, в которых дано толкование положений Конвенции о защите прав человека и основных свобод, подлежащих применению в данном деле».[5] А в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 10 октября 2003 г. N 5
"О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации" указано, что «Российская Федерация как участник Конвенции о защите прав человека и основных свобод признает юрисдикцию Европейского Суда по правам человека обязательной по вопросам толкования и применения Конвенции и Протоколов к ней в случае предполагаемого нарушения Российской Федерацией положений этих договорных актов, когда предполагаемое нарушение имело место после вступления их в силу в отношении Российской Федерации (статья 1 Федерального закона от 30 марта 1998 г. N 54-ФЗ "О ратификации Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Протоколов к ней"). Поэтому применение судами вышеназванной Конвенции должно осуществляться с учетом практики Европейского Суда по правам человека во избежание любого нарушения Конвенции о защите прав человека и основных свобод».[6] Но как именно надлежит «учитывать» практику Европейского Суда по правам человека Верховный Суд не разъяснил. Это и не случайно, ибо такое разъяснение, как и сам учет правовых позиций Европейского Суда, во многих случаях потребовал бы отказа от сложившихся представлений о целях и видах производств в гражданском процессе, о круге применяемых способов защиты прав, о предмете судебной деятельности и др.
 
К подобным выводам, носящим, конечно, предварительный характер – слишком масштабна затрагиваемая проблема - автора настоящей статьи привели размышления над постановлением Европейского Суда по правам человека от 02.06.2005 года по делу «Знаменская против Российской Федерации» [7].
 
Кратко суть дела состоит в следующем.
04.08.1997 г. Н.В. Знаменская на тридцать пятой неделе беременности родила мертвого ребенка и решила его похоронить. Рождение мертвого плода было зарегистрировано отделом ЗАГС. З., являвшийся мужем Знаменской до их развода 25 марта 1997 г., был записан в акте о рождении и в книге записей рождений отцом ребенка. По утверждению Н.В. Знаменской, биологическим отцом мертворожденного ребенка был Г., с которым она проживала в незарегистрированном браке с 1994 года. Г. ждал этого ребенка и говорил об их будущем сыне, как о своем. Однако они не могли подать совместное заявление об установлении отцовства ребенка, поскольку Г. 20 июня 1997 г. был заключен под стражу. 12 октября 1997 г. Г. умер в заключении. Н.В. Знаменская отказалась указать на надгробной плите мертворожденного ребенка фамилию своего бывшего мужа и оставила ее пустой. 10 августа 2000 г. она со ссылкой на ст.49 Семейного кодекса обратилась в Чертановский районный суд г. Москвы с заявлением об установлении отцовства Г. в отношении мертворожденного ребенка и изменении фамилии и отчества ребенка.  21 ноября 2000 г. бывший муж  Н.В. Знаменской умер.  16 марта 2001 г. Чертановский районный суд г. Москвы вынес определение о прекращении производства по делу со ссылкой на то, что мертворожденный ребенок не приобрел гражданских прав, тогда как статья 49 Семейного кодекса Российской Федерации применяется только к живым детям. Производство по делу было прекращено, поскольку "[заявление заявителя] не подлежит рассмотрению и разрешению в порядке гражданского судопроизводства".  18 мая 2001 г. судебная коллегия по гражданским делам Московского городского суда, рассмотрев кассационную жалобу заявителя, оставила судебное определение от 16 марта 2001 г. без изменения. Мосгорсуд указал, что "дело не может быть рассмотрено в порядке гражданского судопроизводства, поскольку ребенок не приобрел гражданских прав".
 
Европейский Суд удовлетворил жалобу Н.А. Знаменской и указал, что Российская Федерация допустила нарушение ст.8 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, гарантирующей право на уважение частной и семейной жизни. В Постановлении Европейского Суда указано: «…в настоящем деле, сутью жалобы заявителя является невозможность изменить отчество и фамилию мертворожденного ребенка, чтобы отразить его биологическое происхождение от ее последнего партнера. По мнению Европейского Суда, в основе настоящего дела лежит возможность заявителя добиться признания Г. биологическим отцом мертворожденного ребенка, несмотря на правовую презумпцию о том, что отцом ребенка, рожденного в течение трехсот дней со дня расторжения брака, является муж. Присвоение мертворожденному ребенку фамилии и отчества ее последнего партнера явилось бы следствием такого признания. …существование отношений между Г. и заявителем не оспаривалось. Также никто не оспаривал отцовства Г. в отношении мертворожденного ребенка, которого заявитель родила 4 августа 1997 г. Поскольку ребенок родился мертвым, установление отцовства в отношении его не налагало на кого-либо из затронутых лиц длящегося обязательства содержания. Следовательно, представляется, что интересов, противоречащих интересам заявителя, не имелось. …Отклоняя заявление, поданное заявителем, национальные суды не ссылались на какие-либо законные или убедительные причины для сохранения status quo. …Согласно прецедентному праву Европейского Суда ситуация, при которой правовой презумпции дается возможность превалировать над биологической и социальной действительностью без учета как установленных фактов, так и желаний заинтересованных лиц, и никому в действительности не принося пользы, не совместима, даже с учетом предоставленных государствам пределов усмотрения, с обязательством обеспечивать эффективное "уважение" личной и семейной жизни…»
Не рассматривая аргументацию Европейского Суда по существу [8], полагаем необходимым проанализировать его правовую позицию с точки зрения процессуального права, ибо судам надлежит ее учитывать. 
 
Общеизвестно, что при живых ребенке и отце отцовство устанавливается в исковом производстве (п.3 Постановления Пленума Верховного Суда РФ №от 25 октября 1996 г. N 9
"О применении судами Семейного кодекса Российской Федерации при рассмотрении дел об установлении отцовства и о взыскании алиментов" [9]). Если отец ребенка умер, то суд может установить факт признания отцовства или факт отцовства в особом производстве как факт, имеющий юридическое значение (п.п.4-5 этого же Постановления). В деле Знаменской к моменту вынесения судебного определения о прекращении производства по делу в живых не было ни ребенка, ни юридически признанного отца (бывшего мужа Знаменской), ни биологического отца Г. Очевидно, что заявление, с которым Знаменская обратилась в суд, могло быть только заявлением об установлении факта, имеющего юридическое значение, поданным в порядке гл.28 ГПК РФ. Однако и в особом производстве суды отказались рассматривать дело, признав производство по делу беспредметным: "дело не может быть рассмотрено в порядке гражданского судопроизводства, поскольку ребенок не приобрел гражданских прав". 
 
Логика суда понятна: факт, об установлении которого просит заявитель, должен быть юридическим, т.е. влечь возникновение, изменение или прекращение личных или имущественных прав граждан или организаций. При мертвых отце и ребенке установление отцовства не имеет юридического значения, т.к. не способно повлиять на чьи-либо личные или имущественные права. Еще в 1969 году И. Жеруолис отмечал, что «устанавливая в особом производстве юридические факты и подтверждая правоотношения, вызванные такими фактами, суд применяет такие нормы права, которые связывают юридические последствия с данными фактами, т.е. он применяет диспозиции норм материального права. Не применив диспозиции нормы права, суд не в состоянии установить юридический факт, определить юридическую значимость факта».[10] Знаменская не могла указать суду нормы права, с которыми закон связывал бы для нее (именно для нее) правовые последствия установления отцовства  в отношении мертворожденного ребенка. Резонно рассуждая, что отцовство (как правовая связь или как юридический факт) имеет значение для ребенка или отца, а не для матери (если только законом не предусмотрены какие-либо специальные положения), суд прекратил производство в виду отсутствия предмета судебной деятельности - отсутствия тех прав и интересов, в осуществлении или защите которых он мог оказать содействие. Любопытно, что власти Российской Федерации, признавая обоснованность жалобы Знаменской, указывали, что «на основании статьи 50 Семейного кодекса Российской Федерации, даже в случае смерти лица, признавшего отцовство и не состоявшего в браке с матерью ребенка, суды могли установить факт признания им отцовства. Такое признание повлекло бы за собой внесение изменения в свидетельство о рождении и присвоение ребенку фамилии и отчества предполагаемого отца» [11]. Статья 50 СК действительно позволяет установить факт признания отцовства, но она явно рассчитана на ситуации, когда ребенок жив и имеет место реальная юридическая потребность в установлении отцовства (в связи с наследованием или пенсионным обеспечением, например). В данном деле Знаменская просила установить чужие родственные отношения, но при этом для нее этот факт правовых последствий не влек. Поэтому, хотя сама по себе ст.50 СК и предусматривает возможность установления факта признания отцовства, но интерпретируется  она в системном истолковании с положениями процессуального законодательства как позволяющая установить данный факт в суде, если он влечет правовые последствия, является юридическим. Не обнаружив оснований для непосредственного применения этой статьи в силу того, что Знаменская не могла обосновать, для какой цели ей требуется установить отцовство, суд прекратил производство.
 
Предвижу возражения: установление отцовства Г. имело для заявительницы юридическое значение, т.к. только на основании судебного решения Знаменская  могла присвоить ребенку его фамилию и отчество. Но, во-первых, это решение позволило бы ей изменить фамилию и отчество мертворожденного ребенка, который субъектом права в принципе не являлся, и потому такое изменение само по себе не имело правовых последствий, а во-вторых, изменение фамилии и отчества ребенка, хотя оно и возможно в этой ситуации только на основании судебного решения, никоим образом не влияло на какие-либо права и интересы Знаменской, ее материнство никем под сомнение не ставилось. [12]
 
Впрочем, и сам Европейский Суд по правам человека, рассматривая дело, установил не нарушение ст.6 Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод, гарантирующей каждому право на справедливое судебное разбирательство, а нарушение ст.8 Конвенции (право на уважение личной жизни). Тем самым Европейский Суд подтвердил, что речь в этом деле не идет об отказе в доступе к правосудию, каковое свершилось в соответствии с традиционными российскими представлениями о нем (так как ребенок не приобрел гражданских прав, установление отцовства в отношении него не может составлять предмет судебного разбирательства),  а о нарушении иных прав, гарантируемых Конвенцией, но которые, опять же в традиционном понимании, не составляют предмета судебной деятельности в гражданском судопроизводстве.
 
    Однако с точки зрения прав и свобод человека предмет судебной деятельности обнаруживается. Обосновывая тезис о праве Знаменской требовать установления отцовства в отношении мертворожденного ребенка, Высокий Суд указал, что "принимая во внимание, что у заявителя должна была развиться сильная связь с эмбрионом, которого она почти доносила до полного срока ... установление его происхождения, несомненно, влияло на ее "личную жизнь", уважение которой также гарантируется статьей 8 Конвенции". Таким образом, в деле об установлении отцовства в отношении мертворожденного ребенка Знаменская защищала свое право на уважение ее личной жизни. Развивая тезис Европейского Суда, можно предположить ситуацию, когда, оспаривая  в подобной ситуации зарегистрированное отцовство, мать может вообще не преследовать цели  изменить фамилию или отчество мертворожденного ребенка, которые зафиксированы в актовой записи в соответствии с презумпцией происхождения ребенка от лиц, состоящих между собой в браке, на фамилию и отчество биологического отца, а только лишь желать аннулировать ту актовую запись, в которой отцом значится супруг, не устанавливая при этом отцовство иного лица (отец в этом случае будет записан в порядке пункта 3 ст.51 СК РФ со слов матери). Такое аннулирование актовой записи также нельзя рассматривать как установление факта, имеющего юридическое значение, ибо никаких правовых последствий для матери не повлечет, за исключением «внесения ясности» в установление происхождения ребенка, которое способно оказать влияние  только на ее  «личную жизнь». Возможна и ситуация, когда лицо, зарегистрированное в качестве отца мертворожденного ребенка,  является живым,  а биологический отец мертв, но мать оспаривает это отцовство опять-таки в целях защиты своей личной жизни. 
 
    Решения российских судов, вынесенные по делу Знаменской, в целом полностью соответствуют  сложившимся представлениям о сути особого производства. Известно, например, что до реформы наследственного права в 2001 году (расширения круга наследников по закону) факты различных родственных отношений судами не устанавливались, ибо не влекли правовых последствий в отношении права на наследство.  Как указано выше, Знаменская не могла указать  ни одной нормы права, в соответствии с которой установление отцовства в отношении ее мертворожденного ребенка влекло возникновение, изменение или прекращение ее личных или имущественных прав, за исключением  права требовать внесения изменений в актовую запись, но и такое внесение изменений не влекло ни для кого никаких правовых последствий. А вот усмотреть такое последствие как  влияние этого факта на ее «личную жизнь» суды, оставаясь на почве закона и российской доктрины, едва ли могли.    Но если исходить из предложенного Европейским Судом подхода, то можно, в частности, считать закрытой дискуссию по вопросу о том, подлежит ли установлению в порядке особого производства факт состояния в  фактических брачных отношениях: он не влечет правовых последствий для судьбы нажитого имущества, получения наследства и т.д., но, вне всякого сомнения, имеет значение для «личной жизни» пережившего фактического супруга. Государственно-властное подтверждение того факта, что два лица имели не «случайные» связи друг с другом, а состояли в фактическом браке, способно оказать влияние на различные аспекты  и личной, и публичной жизни пережившего фактического супруга, хотя непосредственных правовых последствий для него это не имеет (под словом «непосредственных» мы имеем ввиду традиционное значение юридического факта по российскому праву). Поэтому в свете данного Постановления Европейского Суда у российских судов более нет оснований отказывать в установлении данного, да и многих подобных фактов, ибо отсутствие непосредственной юридической цели, достигаемой установлением факта (который уже нельзя назвать в полном смысле слова юридическим), более не может служить основанием для отказа в рассмотрении требования заявителя по существу.
 
Приведенный пример дает основания для рассуждений не только о предмете дел, рассматриваемых в порядке особого производства, но в целом о предмете судебной деятельности в гражданском судопроизводстве в связи с признанием прав и свобод человека и гражданина непосредственно действующими. Он становится неизмеримо шире, чем это обычно понималось российской процессуальной доктриной, а, следовательно, многие подходы должны быть переосмыслены. Особое производство, возможно, окажется первой «жертвой» на этом пути, но, изменения коснутся, несомненно, и иных видов производств, да и других институтов процессуального права. Понимание самой природы судебной власти и ее пределов, функций и полномочий (прерогатив) изменяется. «Учет» правовых позиций Европейского Суда неизбежно заставит измениться гражданское судопроизводство, в рамках традиционных процессуальных форм такой «учет» невозможен. Перед наукой гражданского процесса время постановило новые задачи. 
________________________________
 
[1] Традиционным в Постановлениях и Определениях Конституционного Суда РФ является указание на то, что установление фактических обстоятельств дела не входит в компетенцию этого судебного органа.
[2] Елисейкин П.Ф. Предмет судебной деятельности в советском гражданском процессе (его понятие, место и значение): Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора юридических наук. –Л., 1974г. Чечина Н.А. Норма права и судебное решение. Л., Изд-во ЛГУ, 1961г.
[3] Елисейкин П.Ф. Указ. соч. С.8. 
[4] Бутнев В.В. Об объекте и предмете гражданских процессуальных правоотношений (краткий обзор литературы) // В сб.: Проблема защиты субъективных прав и советское гражданское судопроизводство. Ярославль, 1976г.
[5] Российская газета. 26.12.2003.
[6] Российская газета. 02.12.2003.
[7] Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2006. №8. С.30-37.
[8] Трое судей Европейского Суда составили особое мнение к этому Постановлению, в котором выразили несогласие с позицией большинства Палаты Суда и указали, что «…даже если мы предположим, arguendo, что личная жизнь матери может влечь за собой такого рода право, все равно остается открытым вопрос о том, не оправдывается ли вмешательство государства при несогласии признать биологического отца ребенка частью права матери на уважение ее личной жизни тем фактом, что наиболее заинтересованная сторона - отец ребенка - был мертв в момент обращения и, следовательно, не мог защитить свои права относительно своего имени и своей семейной жизни».
[9] Российская газета. 05.11.1996.
[10] И Жеруолис. Сущность советского гражданского процесса. Вильнюс. 1969. С.195.
[11] Цитата приведена из рассматриваемого Постановления Европейского Суда по правам человека.
[12] Стоит также отметить, что, так как на момент рождения ребенка Знаменская  не состояла в зарегистрированном браке, она могла воспользоваться положениями п.3 ст.51 СК о порядке записи родителей ребенка, рожденного матерью вне брака при отсутствии совместного заявления родителей и при отсутствии решения суда об установлении отцовства.